Мои воспоминания, воспоминания 86-ти летнего человека, больше похожи на сон, но этот сон тяжёлый, причиняющий боль и вызывающий слёзы, мешающие вести связный рассказ. Некоторые воспоминания жгут моё сердце, поэтому вход в них закрыт не только для других, но и для меня самой, поэтому простите, если мой рассказ покажется вам спокойным, а то далёкое время не таким уж и тяжёлым…

Сон первый.
      Мне 12 лет. Мы живём втроём, с мамой (отца я не помню, он умер, когда мне исполнилось три года) и бабушкой, в её доме. Он стоит на перекрёстке двух улиц, недалеко от городской речки.
     Сегодня 22 июня. С ватагой соседских ребятишек мы с самого утра бежим ближе к воде. Надо успеть занять место, где встречается вся округа. Называется оно – Суслова ямка. В это утро успели первыми. Здесь купаются партиями. Одни уходят, другие приходят. После воды идём отдыхать и греться на солнце, тут же, на болоте, на лодках. Накупавшись и отдохнув, возвращаемся домой.
     Сейчас сложно объяснить, какие чувства овладели нами, когда мы от речки повернули в улицу. Растерянность? Недоумение? Или испуг? Наверное, всё вместе. Никто из нас не мог понять, что же произошло? Почему по всей улице стоит рёв, от которого по коже бежит холодок, и всё сжимается внутри так, что самой хочется выть и кричать вместе со всеми?
     Радио одно на всех - у Соколовых. Оно стояло в открытом окне, когда прозвучала та страшная весть о начале войны. Что это такое, мы почувствовали чуть позже, а пока стояли и недоумевали, почему это взрослые так всполошились?
     Я была уже не маленькая и знала, что бывает потом, ведь призыв на финскую войну я помнила, но предугадать всего невозможно.  Жизнь после этого дня изменилась сразу, хотя и до этого лёгкой нам она не казалась.

Сон второй.
     1941 год. Где-то там, далеко, идёт война, бомбят и стреляют, гибнут люди, а у нас тихо, но голодно.  Хлеб получаем по карточкам, килограмм на двоих: 700 граммов - на маму и 300 – на меня. Мама работает на заводе - подвозит тяжёлые болванки снарядов, от которых разламывается спина и ноет всё тело, но мужиков на заводе мало, одни бабы и подростки.  Мама уходит к семи, и после семи вечера приходит, как тень, молчаливая, голодная и уставшая. И так каждый божий день, без выходных.
     У нас есть  небольшой клочок земли, где мы растим картошку и немного всякой мелочи, но этого на зиму не хватает, и мы с ужасом думаем о грядущей зиме, потому что запасов не хватит, даже если расходовать их очень экономно.
    Да, сказать – трудное наступило время – значит, ничего не сказать. Судили и штрафовали за малейшую провинность. Наверное, это было необходимостью. Надо выстоять, и главное – победить.  Всё шло для фронта.  Иногда сами просились на передовую ещё и потому, что знали, там нет такого голода, как в тылу, от которого умирали семьями.
    Моя соседка рассказывала, что они выжили за счёт киселя, который  варили, вымачивая овсяную шелуху (ею подкармливали заводских лошадей).  А вся наша еда - это жидкая похлёбка, в которую шло всё, что хоть чуточку было съедобно: кислица, «пиканы» (борщевик), крапива, лесной лук, лебеда. Ещё мы ели «калачики» (просвирник низкий) - травка такая. Ходили мы и на 12-й километр за малиной (своих садов в городе - единицы). А на Вишнёвые горы тогда не пускали. Это была государственная территория пищепрома. Её караулили объездчики и всё отбирали.
    Рабочих на заводе немного подкармливают, дают талоны, по которым можно получить в столовой похлёбку, в которой плавает немного крупы и картошки. Ещё дают талоны на омлет, который готовят из американского яичного порошка, но не всем.
   Однажды мама в перерыв принесла небольшой кусочек домой, а я - в школе, и она убрала его. Холодильников тогда не было, всё хранили в подполье.  Для меня было настоящей пыткой находиться в комнате, зная, что там, внизу подо мной находится драгоценный кусочек. И я помаленьку, по крошечке, начала его пробовать. Подниму крышку, отщипну чуть, закрою подпол. Когда я очнулась, в чашке было пусто. Вечером я не могла поднять глаз на маму, а она молчала, и только по щекам её тихонько катились слёзы. Но она плакала не из-за того, что я всё съела одна, это я поняла потом. Плакала - от безысходности, оттого, что ничего изменить она не может.

Сон третий.
      В первую военную зиму от постоянных переживаний за сына, который был на фронте, и за дочь, от которых она так и не дождалась весточки, умерла бабушка, Наталья Широкова. И вся работа по хозяйству легла на мои плечи.
     Мы жили одни, но одинокими себя не считали. У меня были двоюродные братья и сёстры. Они помогали нам, чем могли.
     На реке Тече жила моя тётка. Мы с братом Виктором иногда ходили к ней в гости, чтобы на реке поохотиться за крупными раками.  Дорога шла по берегу Иртяша, мимо карьера, где добывали наждак (корундовая руда), мимо фабрики в устье Течи, где его перерабатывали, вдоль речки, к тётиному домику.
    Ловили и рыбу, которая заходила в устье из Иртяша.  Виктор сделал мне удилище, правда, вместо лески мы пользовались нитками, но рыба клевала довольно сносно, даже попадала крупная.
     Наверное, это плохо, что мы не умеем прощать обиды.  И когда начинаешь что-то вспоминать, то именно они всегда всплывают первыми…
     Я - в гостях у сестры. Она попросила помочь ей принести рыбу с Каслишек (озеро Малые Касли), где брат ставит мерёжи (сети). Я согласилась в надежде, что заработаю хоть немножко. Мы тащили две большие корзины с рыбой на коромысле вдоль речки почти до её конца. Но мне ничего не дали, ни единого хвостика. Может, это и небольшой штрих, но почему-то ранит такое гораздо сильнее. Иногда родные люди бывают более жестокими, чем чужие.
     Сестра мамы не работала на заводе. У неё было больше свободного времени. Она изредка ходила по деревням и обменивала вещи на продукты.  Моя мечта - мамин костюм, шелковый, красивого сиреневого цвета.  Но подошло время, и он стал обменной монетой. Его отдали тётке, когда та снова пошла по сёлам. Вернувшись, на мамин вопрос: «Удалось ли обменять?», - она равнодушно ответила: «А ты мне ничего не давала…»

Сон четвёртый.
    В районе на полях много чего росло, но даже после уборки урожая собирать оставшееся не разрешалось. Поэтому только по весне мы с соседскими ребятами ходили за мёрзлой картошкой.
    После осенней уборки, всё равно как бы тщательно ни убирали, часть картошки оставалась в земле, а весной, после того, как снег сойдёт, клубни оказывались на поверхности; вот их-то при помощи небольшой лопатки, специально изготовленной умельцами для таких случаев, мы и выковыривали.
   Собираясь, надевали большие резиновые сапоги (свои - не у всех), или заматывали ноги брезентом, обвязав верёвкой. Брали вещевые мешки, обязательно - толстый брезент на спину, лопату и - шли.
 Поля только освобождались от снега, и картошка белела на поверхности, но, чтобы набрать мешок, нужно перемесить ногами очень много грязи.
      И вот возвращаемся обратно, уставшие до чёртиков, голодные, промёрзшие, но довольные, что идём не с пустыми мешками.  Ну и что, что от мёрзлой картошки иногда по спине бежал ледяной ручеёк, зато вечером налепим картофельных лепёшек, и прямо на очаге, без соли и масла (потому что их нет) жарим и едим горячими, обжигаясь и замирая от удовольствия и блаженства, что хоть на вечер наше вечно голодное брюхо  заполнено, пусть на половину, но всё-таки…   Да и вкуснее они, чем из картофельных очисток, хотя ели мы и такие…

Сон пятый.
     Ещё мы ходили к Мауку за саранками.  Собирались по три, четыре человека, правда, с нами всегда был кто-то взрослый, и шли пешком.  Выходили спозаранку и поздно вечером возвращались чуть живые. Бывало,  подвозили нас на попутном грузовике, что считалось большой удачей. Мы искали фиолетовые, с загнутыми лепестками  красивые цветы, а, отыскав, выкапывали луковицы. Из них я варила похлёбку и стряпала лепёшки.
     Конечно, в голодное время приветствовался любой приварок. Летом и осенью ходили за грибами. Однажды (после 6 класса) я собралась за груздями, но все оказались заняты, поэтому, не найдя попутчиков, я пошла одна. Той осенью грибов было на удивление много. Заплечный мешок наполнился быстро и - ещё большое ведро. Я не буду рассказывать, что испытываешь, когда кругом так много грибов, но самое главное,  перебегая от одной грибной семейки к другой, начинаешь теряться, и я, выйдя к дороге, перепутала направление. Прошло достаточно много времени, когда впереди показалось большое белое здание, в котором находился в то время  госпиталь. Оказывается, я направилась в сторону бывшего санатория «Сунгуль» и, сообразив, где я, мне пришлось развернуться и пойти со своим грузом обратно; но хотя мне было тяжело, а идти далеко, я не выбросила ни единого грибочка и всё принесла домой.

Сон шестой.
    Часто зимой нас посылали для школы разгружать вагоны с лесом. Снимали с уроков какой-нибудь класс, шестой или седьмой, усаживали всех в грузовик и везли на седьмой километр, на станцию, где мы работали целый день. За это нам давали по килограмму хлеба.
    Сейчас может показаться странным, что все воспоминания кружатся, в основном, около еды, около хлеба, но тогда… Помню, придёшь в школу замёрзший, голодный. Сидишь на уроках, а мысль одна, скорей бы большая перемена, когда выдавали  на обед по 50 граммов хлеба; проглотишь его и соображаешь – ел ты, или нет, потому что, как был голодным, так голодным и остался. И лишь только оканчивались уроки, скорей бежали домой, у кого было что, обедал, а у кого нет – то нет, но все, бросив сумки с учебниками, бежали в магазин, где отоваривались  хлебные карточки. И… ждали. Кто сидел, кто стоял, а кто и лежал. Все караулили свою очередь, так как на карточках стояло число; и, если ты сегодняшнюю не отоваришь, завтра по ней уже ничего не получишь. Вот и стояли, ждали. Хлеб обычно привозили часа в три. А какой был хлеб – один «закал». Тяжёлый, с какими-то добавками, с охвостьями от отрубей, пшеничный, но всё равно – желанный, каким бы он ни был на вкус.
Его всегда привозили горячим, в большом ящике-сундуке. Голодная ребятня окружала повозку кольцом. Возчик открывал ящик, и оттуда вырывался пар и хлебный запах, такой вкусный и такой аппетитный, что начинала обильно выделяться слюна, а из живота наружу неслось громкое урчание. Но на ребят прикрикивали, чтобы они встали подальше, и начиналась разгрузка. А все стояли,  смотрели на хлебные булки и невольно обглаживали и общипывали их глазами – кусочек за кусочком, сглатывая свои голодные мечты вместе с выделявшейся слюной…
У нас на подселении жил трудармеец,  так вот он, приходя вечером с работы, размачивал этот хлеб в воде, а потом кипятил и хлебал ложкой, как суп, чтобы не есть всухомятку. Да и горячее всё-таки…

Сон седьмой.
Самым тяжёлым был 1942 год. Зима. Холодно.  Топили только очаг, да и то - раз в день. Не было дров. Какой запас сделали летом и осенью,  тем и жили. Мама всё время находилась на заводе, поэтому, как только появлялась свободная «минута», мы брали с ней тачку и шли в лес собирать сухие сучья и шишки. Ходили далеко - мимо завода, по Поганому (железнодорожному) мосту в сайму или к пожарной вышке, к Пимовой  плотинке (Пименовой плотине). К ручкам тачки привязывали лямку и надевали её на плечи. Старались нагрузить хвороста, как можно больше. Везти было тяжело, да и далеко. Хотя мы и менялись с мамой, всё равно болели плечи и шея.
Не было не только дров, но и спичек. Их, наверное, не было ни у кого. Поэтому, как в стародавние времена,  поддерживали огонь в печи. Для этого все несгоревшие угли собирали  и засыпали ещё горячей золой где-нибудь в углу очага. При необходимости разгребали и раздували, зажигая огонь. Горе, если очаг остынет. Останешься без тепла и обеда. Мне приходилось бегать по соседям и просить огонька. Очень редко отказывали, потому что знали, сами могут оказаться в таком положении. Получишь такие тлеющие угольки, спрячешь их в кружку или банку, и бегом домой, держа эту посудину, как великую драгоценность. Но некоторые пользовались огнивом. Каждый приспосабливался, как мог.
А ещё мы пользовались таганкой. Это такой металлический обруч на треноге. В него ставили чугунок, всё это помещали на шесток перед русской печью, раздували под днищем  огонь и варили или разогревали обед, а дым уходил в трубу. Вместо дров в этом случае использовали шишки.

Сон восьмой.
Всех взрослых посылали на полевые работы. В июле подошла очередь нашей соседки, а у неё - дети. Вечером она пришла к нам и стала уговаривать меня съездить за неё, при этом расписывала все красоты сельской жизни, а самое главное, как хорошо там кормят. Я и согласилась.
Привезли нас в открытой машине и поселили в большом бараке или складе, точно уж и не помню. И вот первый рабочий день…Я самая маленькая среди молодёжи (каждый «заткнулся», кем мог) и самая тщедушная, вызывающая у  окружающих только чувство жалости. И бригадир-женщина в первый рабочий день назначила меня дежурной по бараку.  Но, перед тем как уйти, она, подойдя ко мне, тихо сказала:
 -Беги отсюда. Ты не выдержишь.-
-А если меня поймают? -
-Никто тебя искать не будет…-
Итак, сделав всё, я пустилась в «бега». Как я нашла дорогу из деревни, я уже не помню. Домой пришла только ночью и больше на полевые работы в том году  не ездила.
Но самым плохим из всего случившегося оказалось то, что из-за этого «отъезда» у мамы отобрали мои продуктовые карточки, и я целый месяц не получала хлеба.
    Строгое и серьёзное было время. За малейшую провинность можно было угодить под суд. Моя свекровь рассказывала, что она работала в конторе «Заготскот» техничкой, и её рабочий день начинался в семь часов. Иногда память может подшутить над нами, что и случилось в этом случае. Она «забыла», что ей надо идти, и просидела, в каком то странном оцепенении целых два часа, как раз перед сменой. Оказалось, в это время на фронте  тяжело ранили её старшего сына Николая. Видимо, её материнское сердце что-то чувствовало… И что вы думаете, было? Её судили, назначили штраф, и она выплачивала в пользу государства 25 процентов от заработной платы целый год. Люди боялись опоздать на работу даже на несколько минут.
    Рассказывают случай, который передавался из уст в уста, как смешная байка, но он действительно имел место. Один рабочий утром проспал, а когда увидел, сколько времени у него осталось до начала смены, как был в нижнем белье, так и побежал. И рассказывают: «Бежит мужик  в кальсонах и сапогах, а за ним - жена с брюками». Лишь бы добежать до проходной вовремя.
     А вот отец моей подруги Егоров Афанасий (у него «бронь» на заводе, так как заменить его - некем), задержавшись по какой-то причине, уходя из дома, простился со всеми, не надеясь, что вечером вернётся. Но его пожалели, и начальник цеха скрыл его задержку. И так было.
      Вспомнилась моя подруга Агриппина. Во время войны у них в доме  жили заводские постояльцы - трудармейцы. Это называлось – «общежитие на дому», так её маме приходилось им стирать. У неё на подотчёте было постельное бельё, из-за которого их часто проверяли. В одну из проверок трёх простыней не хватило, а заменить - нечем. Мать судили. Она год находилась в заключении.
    Другая подруга за небольшие лоскуты бумазеи, которыми обклеивали коробки для каких-то деталей на заводе, отсидела два года. Она сшила из них себе нижнее бельё.
     Но, несмотря на все строгости и наказания, одни – чтобы выжить, другие – нажиться, всё равно брали, заимствовали, воровали. Как хотите, это называйте.
    У нас в войну украли двух коз, у моей свекрови - корову, а её соседка, работая на складе, просеивала муку (или крупу), а шелуху от неё продавала или  обменивала на золото.

Сон девятый.
     После седьмого класса я устроилась на завод. Меня взяли учеником слесаря. Поучили нас немного, но потом перевели на подсобное хозяйство, которое  построили для рабочих  Харьковского завода летом 1942 года. Руководил нами пожилой мужчина.
      Работали одни подростки 12 – 14 лет. Сначала мы строили хранилище для овощей. Потом нам давали самую разную работу. Мы  окучивали картошку, поливали и пололи помидоры, морковь и многое другое.  Всё делали вручную. Кормили нас раз в день. Давали похлёбку с крупой и картошкой и хлеб - по карточкам.
      Когда начали поспевать помидоры, меня поставили охранять их от ворон. Сразу предупредили: « Рвать не смей, а то посадят. С горки всё видно. Наклонишься, сразу увидим». И я целый день стояла на жаре и гоняла ворон. Это была своеобразная пытка: быть голодной до спазмов в желудке и стоять подле спелых помидор, не смея их тронуть. Но детский ум находчив, и я приспособилась. Когда совсем было невмоготу, я палкой, которой гоняла ворон, ударяла по   спелой помидорине, та падала, я её закатывала на ногу (ходили мы босиком) и потихоньку вытаскивала на ноге на горку, где можно было наклониться или присесть. Конечно, это было исключением. Боялись очень.
     Работали мы по 12 часов. Надо было утром к 8-ми часам быть на месте, а это - на Ручейных горах, и нас никто не возил. Ходили пешком и туда, и обратно (перед уходом наши сумки осматривали).  
       Вот так прошло моё первое рабочее лето.
      Ещё на продуктовые карточки раз в месяц  в магазине отоваривали или 2-мя кг овсянки, или 2-мя кг гороха, а вместо мяса давали 2 кг чебаков.
     Иногда на рынке удавалось купить растительного масла, пахнущего керосином. Говорили, что «родом» оно из литейного цеха, где такое масло добавляли в песок при формовке болванок для снарядов.

Сон десятый.
      А в 1944 году не стало мамы. От недоедания и тяжёлой работы она заболела и «свернулась» за один день. Но никогда и ничего она не рассказывала ни о себе, ни о своей работе. Боялась. Я обо всём узнала и догадалась, когда сама стала работать на заводе. Ей было всего 53 года.
    Чтобы помянуть её, мне пришлось за небольшой мешочек муки отдать единственную золотую вещь - старинную мамину брошь, и  ещё - добротное шерстяное платье.
    Первое время я боялась оставаться в доме одна. Я уходила к дальним родственникам, Мочалиным. Они не звали меня к себе. Я молча приходила вечером, забиралась на печь, а утром так же молча уходила. Это продолжалось с неделю, пока не привыкла.
      Побросала меня жизнь. Жила я и одна, и с квартирантами, и с сестрой, которая в первый день войны оказалась на заставе у границы. Мужа подняли по тревоге. Он только и успел ей сказать: «Беги на Урал». Ушёл, и больше она его не видела. Сама же, схватив сынишку, в чём была, в том и побежала. Скрывалась в лесах и всё шла и шла на восток, пока не добралась с сыном до нас.
       Жила и с тёткой в Перми. Профессия у неё была необычная. Она работала «кормилицей» вшей. В институте, куда она приходила в определённое время, ей к бедрам прикладывали плоские коробочки со вшами. Это была её работа, за которую платили и давали продуктовые карточки.
       В тот год я окончила 8-ой класс.  

Сон одиннадцатый.
     Первый послевоенный год. С провизией плохо. С одеждой ещё хуже. Нет нижнего белья. Нет тёплого белья. Нет обуви.
     В войну на заводе шили для рабочих башмаки на толстой деревянной подошве и брезентовым верхом. У моей мамы были такие ботинки. И, когда утром все бежали на работу, по улицам раздавался громкий перестук деревянных подошв. Мне, правда, в таких  ходить не доводилось.
    Так вот после войны от мамы сохранились валенки, но ничего вечного нет. Подошвы стали тонкими. Их надо было срочно подшивать, а я сама не умела. Тогда я обратилась к знакомым: « Пожалуйста, подшейте, только платить мне нечем». В ответ мне сказали: «Дочь у нас учится в Кыштыме  на медсестру, если увезёшь ей ведро картошки, валенки тебе подошьём даром».
     Что мне было делать? Собралась и поехала. В Кыштым ездили объездной дорогой. Тогда вовсю развёртывалось строительство на реке Тече (г. Озёрск). На открытых грузовиках возили рабочих, молодых здоровых мужиков и парней.
      И вот я с мешком за плечами вышла голосовать на дорогу. Мешок  тяжёлый, он тянул меня назад, поэтому сама забраться в кузов я не смогла, а выпустить его из рук боялась.  Два здоровых мужика подсадили меня на борт, но я не удержалась, картошка перетянула меня, и я перевернулась внутрь вверх ногами через мешок. Увидев меня в таком положении, все хохотали до колик в животе. А может, всех рассмешили  мои брюки, сшитые мной из байкового солдатского одеяла, у которых  одна штанина была  розовая, а вторая - в яркую белую полоску?
        Все смеялись, а я краснела, зато мне было тепло в моих розовых байковых брюках в  полоску.
Потом мне пришлось пересесть на другую машину, идущую в Кыштым. А вечером таким же «макаром» я вернулась обратно. Картошку я отвезла, и валенки мне подшили.  Вот такой получился обмен.
      Что ж, на этих добрых словах  я, пожалуй,  и закончу свой рассказ о  том военном времени, которое иногда возвращается в моих воспоминаниях, заменяя и без того короткий и тревожный сон.
       Что-то мне тяжело, да и глаза мои давно уже на мокром месте…


      Записано 10 февраля 2015 года   со слов моей мамы Печёнкиной Нины Петровны 1928 года рождения, в девичестве Горбатовой.


Случайно услышанный разговор…

       Порою по молодости мы не можем правильно расставить приоритеты. Да что по молодости? И в зрелом возрасте бывает то же самое. Мы выставляем своё «Я», свои проблемы на первое место, не думая об окружающем нас мире.
        Как-то находясь в гостях, я случайно услышала часть разговора, и этот отрывок поразил меня…
Разговаривали трое мужчин, точнее, говорил один, а двое слушали:
        -… А вы знаете, он очень любил жизнь и людей. Всегда помогал, чем мог. Я был не первый, кого он взял на воспитание.
        Помню, как однажды он перечислял деньги в фонд мира. Я стоял рядом и, не понимая, для чего он это делает, сказал:
        -А зачем эти деньги фонду? Лучше бы ты отче, мне их отдал.
       Я не ожидал подобной ответной реакции на мои слова. Глаза его потемнели, и лицо… Оно как-то сразу стало другим: чужим и жёстким.  Взяв меня за плечо, он отвёл меня в сторону и  начал говорить с таким нажимом, с таким напряжением и с такой болью в голосе, что по моей спине побежал холодок и я, почувствовав его боль, запомнил её на всю жизнь:
       -Тебе, что, чего-то не хватает? Я же ни в чём тебе не отказываю! У тебя всё есть!
       - А ты знаешь, что такое война?
     - Ты знаешь, что такое сидеть в окопах целый день по пояс в ледяной воде, когда кругом стреляют и рвутся снаряды, а ты не можешь даже пошевелиться, и земля содрогается и стонет под тобой?
      - А ты знаешь, что такое голод?
    - Ты, варил, когда-нибудь армейские ремни, пытаясь потом разжевать их, или шкуры убитых животных, вмороженных в землю?
    - Ты видел столько погибших, сколько видел я за те годы войны под Ленинградом, на этом «чёрном» болоте под Мгой?  Ты смотрел в глаза умирающих от ран мальчишек, в которых отражается боль, ужас, а затем   пустота…?
     А страх? Ты знаешь, что такое страх, когда горит сам воздух, земля и всё вокруг, когда ты не чувствуешь себя и теряешь способность осознавать где ты, сжавшись в комок и вжимаясь в болотную грязь на дне окопа? А надо встать и идти в этот ад…
     - Нет, ты этого не можешь знать и лучше бы никогда не узнал… Поэтому я перечислял и буду перечислять деньги в фонд мира, лишь бы никогда не повторился тот ужас войны.
      - Запомни это навсегда!
     - Прошло уже много лет, а я как сейчас вижу его глаза, лицо, слышу его голос и, вспоминая всё это, чувствую тот же холодок на своей спине…
      Голос говорившего дрогнул и разговор на этом  прервался.
      Позднее я спросила о ком шла  речь в том случайно услышанном разговоре и мне ответили, что говорили о бывшем  настоятеле Каслинского храма Вознесения, архимандрите Серафиме Урбановском. В миру - Николае Александровиче Урбановском, ветеране Великой Отечественной войны,  в тяжелые для страны годы воевавшем на Ленинградском фронте и получившим тогда тяжёлое ранение  в одном из боёв в сорок втором году.
      Оказывается, я знала и встречала этого человека раньше. Это был мужчина среднего роста. Всегда в черном длинном одеянии. На его грудь опускалась убелённая сединой окладистая борода. Его лицо выделялось духовностью, благородством и интеллигентностью.
       Моя мама жила по соседству с ним. У них был общий двор, хотя и разделённый забором.
     Мама часто вспоминает его, как доброго, миролюбивого, учтивого и ненавязчивого соседа, с которым всегда можно  было договориться и нам не верилось, когда живущие рядом с ним говорили о его строгости и суровости.

27.08.2019г.